На полу зеленела трава, а через одно из окон сумела проникнуть березка. Крайняя левая каморка составляла владения крота Эйнара, усынов..
- Вы бы, Лизавета Алексеевна, напились чаю с нами, - сказал он. - Что вам там одним пить. - Спасибо. Мне еще к завтраму сочинение нужно писать...
Лицо бритое, лысый, в парике - женихи Лизы Иеронимус-Амалия фон Курцгалоп, гидропат. Лет 48-ти; худой, длинный; лицо морщинистое; волосы жидкие, вылезшие: оттого лоб его высокий...
Идеи декабризма в комедии Грибоедова «Горе от ума»
Комедия “Горе от ума” была написана накануне декабрьского восстания 1825 года. Грибоедова связывали с декабристами и политические взгляды, и дружеские узы. Одно мнение было у них о самодержавии, необходимости отмены крепостного права, изменения политического строя России. Однако формально он не состоял членом ни одного тайного общества. Грибоедов не разделял взглядов своих друзей на методы ведения борьбы, не верил в успех ими задуманного. Он говорил, что “сто прапорщиков не в силах изменить государственный строй России”. Но он так тесно был связан с тайными обществами, что поражение их грозило и ему. Друзья понимали это, и решено было в случае неуспеха двух Александров (Грибоедова и Пушкина) не выдавать. Тонкий дипломат, человек, превосходно разбирающийся в военном деле, прекрасный музыкант, композитор, Грибоедов прежде всего был гражданином своего Отечества. И он не мог не отразить в своем произведении тех пороков, что царили в крепостнической Российской империи. Комедия явилась острой и гневной сатирой на быт и нравы дворянской России, она как бы не впрямую, но очень угадываемо показала борьбу между консерватизмом помещиков-крепостников, отсталостью самодержавия и новыми настроениями, царившими среди прогрессивной дворянской молодежи. Представителем этой молодежи в комедии является Александр Андреевич Чацкий. Чацкий — выразитель идей декабризма. Герцен писал, что если и отразился сколько-нибудь в русской литературе тип декабриста — то это в Чацком. Биография Чацкого характерна для декабристов. Человек знатной дворянской фамилии, он воспитывался в доме друга отца, Павла Афанасьевича Фамусова, важного московского чиновника. Потом он “съехал” от них. Имел триста (или четыреста) душ крестьян. Служил в Петербурге. Молчалин говорит ему, что они слышали “с министрами про вашу связь, потом разрыв...”. Как и многие передовые люди, Чацкий бросил службу. “Кто путешествует, в деревне кто живет...” — рассказывает он о своих друзьях. Следовательно, есть друзья, Чацкий не одинок. Недаром он так часто произносит пугающее Фамусова “мы”: “где, укажите нам, Отечества отцы?”, “теперь пускай из нас один, из молодых людей...” За каждым его словом сила нового поколения молодых людей, не требующих “ни мест, ни повышенья в чин”, а служащих делу своей Родины. Декабристы прежде всего боролись за отмену крепостного права, раскрывали всю его паразитическую сущность. Все гости Фамусова — помещики-крепостники. Крепостного они не считают за человека, это их собственность, их вещь. Можно заставить его петь соловьем, пока танцуют и веселятся гости, можно выслать на поселение, отправить человека, выросшего в городском доме, в деревню “за птицею ходить”, как обещает Фамусов Лизе. Чацкий гневно обличает самодурство, “барство дикое” в монологе “А судьи кто?”. Вот перед нами
Нестор негодяев знатных, Толпою окруженных слуг; Усердствуя, они в часы вина и драки И честь и жизнь его не раз спасали: вдруг На них он выменял борзые три собаки!!!
Были в ходу еще и' крепостные театры. Но любители-помещики, державшие их, никогда не задумывались о тех трагедиях, что разыгрывались в жизни, а не на сцене, когда крепостных актеров, воспитанных в иных условиях, грамотных, образованных, знающих даже иностранные языки, от- правляли обратно в деревню или продавали. Да и в самих театрах чаще царила плетка, чем муза. И таких “любителей” обличает Чацкий. Он восстает против самодурства и беззакония тех, кто, “великолепные соорудя палаты” и заимев друзей в суде, преспокойно живет себе “не видя слез, не внемля стону” (Пушкин). Крепостничество неразрывно связано с бюрократизмом чиновничества. “Не служит, то есть в том он пользы не находит”, — осуждает Фамусов Чацкого. Для самого Фамусова служба — это не польза родине, до которой ему дела нет, а польза себе, средство укрепить свое положение и положение своих родственников: “При мне служащие чужие очень редки, все больше сестрины, свояченицы детки”. Против такого отношения к службе и выступали декабристы. В знак протеста они бросали ее, уходили в отставку, уезжали в деревни. Идеал Фамусова — Максим Петрович, который все чины добывал, “сгибаясь вперегиб”. Для единомышленников же Чацкого это уже предание. Идеал их — человек, который не торопится “вписаться в полк шутов”, “кто служит делу, а не лицам”, о чем, не скрываясь, говорит Чацкий. Эти слова вызывают у Фамусова бурю негодования: “Строжайше б запретил я этим господам на выстрел подъезжать к столицам”. Мы-то знаем, как относится к делу Фамусов: “А у меня что дело, что не дело, обычай мой такой: подписано — так с плеч долой”. И то, что Чацкий, как все передовые люди, не скрываясь, говорит о своем презрении к “низкопоклонникам и дельцам”, порождает у Фамусова неодолимое желание избавиться от таких людей, как Чацкий. “Не слушаю! Под суд!” — кричит он. В этом споре проявляется гражданственность Чацкого. “Я не поэт, я — гражданин”, — говорил поэт-декабрист Рылеев. Долг гражданина — служить на благо Отечества. И здесь мы видим связь Чацкого с декабристами. Гражданственность Чацкого мы видим и в его борьбе против галломании, преклонения перед Западом. “Как с детских лет привыкли верить мы, что нам без немцев нет спасенья”, — с сожалением говорил он. Его обличительный монолог о встрече с французиком из Бордо — один из самых страстных. Передовые люди России, многие из которых вышли на Сенатскую площадь, боролись за национальную самобытность русского народа, против слепого подражания Западу. Горькая ирония звучит в словах Чацкого:
Воскреснем ли когда от чужевластья мод? Чтоб умный, бодрый наш народ Хотя б по языку нас не считал за немцев.
Декабристы были сторонниками всеобщего обучения. Они считали, что ученье должно охватывать всех и учить надо тому, что пригодится для служения Отчизне. Военные вводят систему ланкастерских обучений для солдат и солдатских детей. Это отражено и в комедии. С негодованием рассказывает княгиня о педагогическом институте в Петербурге.
...С ума сойдешь от этих, от одних От пансионов, школ, лицеев, как бишь их, Да от ланкарточных взаимных обучений, —
слышится со всех сторон. И не зря нападают на ученье гости Фамусова: они чувствуют в этом опасность для себя. “Ученье — вот чума!” — восклицает Фамусов. Ему вторит Скалозуб. В этой их ненависти чувствуется сила того, что они ненавидят: сила ученья, живого слова. Чацкий — представитель передовой молодежи. “Это — декабрист!” — писал Герцен, Чацкий близок к декабристам не только по своим идеям и воззрениям, но и по страстности убеждения, вере в правоту своих идей и справедливость своего дела. Грибоедова часто обвиняли в том, что Чацкий высказывает свои самые заветные мысли перед Фамусовым и ему подобными, что он “мечет бисер перед свиньями”. Но это не так. Во-первых, как и большинство декабристов, он верил, что если указать человеку недостатки его, то он исправится. Кроме того, Фамусов своей хвалебной “одой” Максиму Петровичу как бы бросил вызов Чацкому. “Вы, нынешние, ну-тка?” И Чацкий, беззаветно верящий в правоту своих слов и идеалов, не может не принять вызов. Софья? Чацкий борется за нее. Каждое его слово обращено к ней. И он уезжает, лишь поняв, что его усилия прошли даром. Чацкий не уезжает, а бежит из Москвы. Он терпит поражение. Это как бы предчувствие поражения декабристов. Но как к Чацкому, так и ко всем декабристам можно отнести слова Гончарова, что Чацкий и декабристы сломлены количеством силы старой, но они нанесли ей смертельный удар качеством силы свежей. Декабристы были первыми. “...Передовой воин, застрельщик и всегда — жертва”, — продолжает Гончаров. “Наш скорбный труд не пропадет, из искры возгорится пламя!” — писал из Сибири поэт-декабрист Одоевский. И ко всем им, декабристам, равно как и к Чацкому, можно отнести слова Пушкина:
Товарищ! Верь, взойдет она, Звезда пленительного счастья. Россия вспрянет ото сна И на обломках самовластья Напишут наши имена!
Тем временем:
...) Честь имею себя представить: отставной надворный советник Сила Силин Копылов. Вот и формуляр. (Показывает формуляр.) Холост. Родни нет, детей нет; семейства не имею; никому не должен - никого знать не хочу; сам себе господин! Вот моя квартира, имущество!.. О вы, простите вы все!.. Прощайте, рыкающие звери начальники, - прощайте, Иуды товарищи! Приятели мои, ямокопатели, предатели, - прощайте! Кредиторы мои, грабители, пиявки, крокодилы... прощайте! Нет более Тарелкина. Другая дорога жизни, другие желания, другой мир, другое небо!! (Прошедшись по комнате.) От теории перехожу к практике. Сейчас из Шлиссельбурга. Похоронил копыловские кости; дело устроил; бумаги получил: там покончено!.. Теперь здесь, по Петербургу, надо устроить мою собственную, официальную несомненную смерть. Для этого извещена полиция; приглашены сослуживцы; окна завешены; в комнате царствует таинственный мрак; духота и вонь нестерпимые... В гробу моя кукла увитая ватой, в моем мундире, лежит, право, недурно... С сурьезом и достоинством! Однако от любопытных глаз надо еще подбавить вони. (В духе, кричит.) Мавруша!! Разбойница Мавруша, - где ты?
ЯВЛЕНИЕ 2
Тарелкин, Мавруша входит.
М а в р у ш а. Чего вам?
Т а р е л к и н. Ты понимаешь ли, верный друг Мавруша, какую я бессмертную штуку играю?
М а в р у ш а. Чего?
Т а р е л к и н. Нет - никогда твой чухонский мозг этой высоты не поймет... Ступай, купи еще тухлой рыбы.
М а в р у ш а. Еще! Что ж мало?
Т а р е л к и н. Да - не хватает - ступай!
Мавруша уходит.
(Ей вслед.) Скорее ступай.
ЯВЛЕНИЕ 3
Тарелкин (один).
Т а р е л к и н (ходит по комнате). Все так... да... эту рыбу надо накласть в мою куклу в такой мере, чтобы их как поленом по лбу... Нет! (соображает) этого мало...
