Одни, не сомневаясь в могуществе России, смотрели на эту отдаленную грозу с равнодушием людей, уверенных, что буря промчится мимо. Другие - и, к сожале..
Итак, опишем, с их голоса, все виды драматической поэзии. Если драматическое произведение писано шестистопными рифмованными ямбами с пиитическими вольностями (необходимое условие!..
- "Поэтому я лгу! Негодный! слыхана ль такая дерзость в свете! Да помнится, что ты еще в запрошлом л..
«Горе от ума» А. С. Грибоедова - комедия двух параллельных интриг. С одной стороны, в ней происходит столкновение двух социальных сил. В лице Чацкого новое поколение русских дворян, исповедующее идеалы личной и политической свободы и презирающее рабство, бросает вызов консервативно настроенным крепостникам, которых приводит в ужас сама мысль о свободе («Ах! боже мой! он карбонари!», «Он вольность хочет проповедать!»). С другой стороны, автор прибегает к традиционной для «классической» комедии сюжетной схеме любовного треугольника: два соперника, Молчалин и Чацкий, добиваются любви героини. При этом первый равнодушен к Софье, видит в ней лишь средство пробиться в московские «тузы», второй же ради нее приезжает в Москву, а в финале комедии, отвергнутый героиней, решает покинуть Москву навсегда. «Всякий шаг, почти всякое слово в пьесе связано с игрой его чувства к Софье», - замечает И. А. Гончаров в критическом этюде «Мильон терзаний». Идеологическая интрига сплетается с любовной, поскольку соперники принадлежат к двум враждующим лагерям. Молчалин живет по законам екатерининского века, когда добивались богатства и успеха те, «чья чаще гнулась шея». «Низкопоклонник и делец» - ничтожный, трусливый, расчетливый Молчалин - побеждает в любовном поединке Чацкого. В финале главный герой осознает подлинное значение и подлинную роль молчалиных в «веке нынешнем» - не случайно имя фамусовского секретаря звучит во множественном числе: Ах!как игру судьбы постичь? Людей с душой гонительница, бич! Молчаяины блаженствуют на свете! В «сцене на лестнице» из четвертого действия Софья и Чацкий дают нравственную оценку этому персонажу. «Не подличайте, встаньте...» -слышит он от Софьи. «Подлец!» - восклицает Чацкий, ставший, как и она, свидетелем исповеди секретаря перед служанкой Лизой. Во время, когда создавалась комедия, слово «подлость» еще сохраняло оттенок своего первоначального значения. С давних пор на Руси «подлыми» называли людей, находившихся подле господина (к «подлому» сословию относили и крепостных крестьян). В XIX веке слово «подлец» было уже оскорбительным и означало бесчестность человека и его готовность стерпеть унижение. Молчалину подходят все оттенки этого слова. Он бесчестен, способен унизиться, но главное - всегда находится подле кого-то. Инстинкт «услужника» точно подсказывает Молчалину, какую линию поведения избрать с тем или иным человеком. С Фамусовым он предельно осторожен, общаясь со старухой Хлестовой, проявляет инициативу: составляет ей дельна и во многом близка к народной речи: «Ну выкинул ты штуку!», «Вот рыскают по свету, бьют баклуши...». Высказывания Лизы обнаруживают здравый смысл, наблюдательность. Она дает меткие характеристики Скалозубу («...и золотой мешок, и метит в генералы»), Чацкому («...чувствителен, и весел, и остер...»). Автор отходит от «классической » одномерности в изображении героев, создает сложные, противоречивые характеры. Так, Фамусов не только убежденный крепостник, искусный льстец (диалог со Скалозубом) и проповедник принципов Максима Петровича. Олещеи любящий отец, и хлебосольный московский барин, и даже, по-своему, патриот, которого раздражает преклонение перед всем иностранным. В своем монологе об образовании («...Дались нам эти языки! Берем же побродяги в дом, и по билетам...») Фамусов близок к Чацкому, когда тот обрушивается против «чужевластья мод». Софья во многом дитя своего отца: она умеет лгать, но в то же время многое в ней вызывает симпатию. Она, как и Лиза, «не льстится на интересы», осмеливается полюбить незнатного и небогатого отцовского секретаря. Драматургическое мастерство Грибоедова также отмечено чертами новаторства. Автор использует прием, позволяющий расширить пространство действия комедии. Он намекает отдельными штрихами на большое количество лиц, остающихся за сценой. Персонажи комедии то и дело вспоминают этих лиц: вдову-докторшу, Максима Петровича, всесильную Татьяну Юрьевну и ее мужа Фому Фомича, «Нестора негодяев знатных», «французика из Бордо» и «вечных французов» с Кузнечного моста, арапку-девку, могущественную княгиню Марью Алексевну... Эта вереница внесценических персонажей создает впечатление глубокой социальной пера активности охвата жизни." Особого внимания заслуживают в комедии авторские ремарки. Их тщательная разработка была новым приемом в драматургии. Чацкий при первом своем появлении «с жаром целует руку» Софьи. Софья в ответ на колкости Чацкого говорит «громкой принужденно». Последний свой монолог Чацкий произносит сначала «после некоторого молчания», потом «с жаром» и, наконец, «насмешливо». Художественные открытия Грибоедова живой, ярко индивидуализированный язык персонажей, реалистическое изображение характеров, новаторские приемы в драматургии - были по достоинству оценены и творчески развиты последующими поколениями русских писателей.
Источник:http://www.litra.ru/
Тем временем:
... «Я - дом, и мои ставни разболтались», - говорило его сознание. Он видел себя живым существом, которое заключено в скорлупу и пытается пробиться наружу. Чтобы избежать отвлекающего от мыслей разговора, он брал книгу и притворялся, что читает. Когда жена тоже начинала читать, он наблюдал за ней внимательно, упорно. Нос у нее такой-то, а глаза такие-то. У нее был свой привычный жест: когда она бывала поглощена страницами книги, ее рука тянулась к щеке, касалась ее и затем опять опускалась. Волосы у нее были не совсем в порядке. Со времени замужества и появления детей она перестала следить за собой. Когда она читала, ее тело оседало в кресле, точно мешок. Она была из тех, чья песенка уже спета. Ум Хью занят был только фигурой жены, но, в сущности, не касался женщины, сидевшей подле него. Так было и с детьми. Иногда, на одно мгновение, они становились для него живыми существами, такими же живыми, как его собственное тело. Потом на долгие промежутки времени они как будто отодвигались вдаль, как напевающий голос няни-негритянки. Как ни странно, негритянка всегда была для него чем-то действительно существующим. Он чувствовал между собой и ею какое-то взаимное понимание. Она была вне его жизни. Он мог смотреть на нее, как смотрят на дерево. Иногда вечером, когда няня уводила детей наверх и укладывала их спать, а он сидел с книгой в руках, притворяясь, что читает, старуха негритянка тихо проходила через комнату, направляясь в кухню. Она смотрела не на Уинифред, а на Хью. Он как будто подмечал какую-то странную нежность во взгляде ее старых глаз. «Я понимаю тебя, сын мой!» - казалось, говорили эти глаза. Хью имел твердое намерение во что бы то ни стало привести в порядок свою жизнь. «Ну и хорошо!» - мысленно произносил он, словно обращаясь к третьему лицу. Он был вполне уверен, что в комнате есть третье лицо и что оно находится в кем самом, внутри его тела. Он обращался к этому третьему лицу. «Да, вот сидит она, эта женщина, на которой я женат. У нее такой вид, словно она чего-то достигла в жизни», - думал он, будто говоря вслух. Иногда ему даже казалось, что он сказал это громко, и он быстро и пристально взглядывал на жену...
