1818 — 1827
Путевые записки (1818 — 1827)
I. [Отъ Моздока до Тифлиса].
1-й переходъ.
Свѣтлый день. Верхи снѣжныхъ горъ иногда просвѣчиваютъ
изъ-за тучь; цвѣтъ ихъ свѣтлооблачный, перемѣшанный съ лазурью.
Быстрина Терека, переправа, караванъ ждетъ долго. Кусты. Убитый
въ виду главнокомандующаго. Караванъ, описаніе, странствующіе
600 (человѣкъ): ружейные Армяне, пушки, пѣхота, конные рекогносцируютъ.
Приближаемся къ ландшафту: верхи въ снѣгу, но еще
не снѣжныя горы, которыя скрыты; слои, кустарники, вышины. Погода
мѣняется, вѣтеръ, небо обложилось; вступаемъ въ царство непогодъ.
Взглядъ назадъ — темно, смятеніе, обозы, барабанный бой
для сбора, огни въ редутѣ. Пріѣздъ въ редутъ Кабардинскій.
2-й переходъ.
Свѣжее утро. Выступаемъ изъ редута. Онъ на нижнемъ склонѣ
горы. Противъ воротъ бивуаки, дымъ, грѣются. Поднимаемся въ
гору болѣе и болѣе, путь скользкій, грязный, излучистый, съ крутизны
на крутизну, часъ-отъ-часу тѣснѣе отъ густѣющихъ кустовъ,
которые наконецъ преобращаются въ дубраву. Смѣшеніе временъ
года; тепло и я открываюсь; затѣмъ стужа, на верхнихъ, замерзшихъ
листьяхъ иней, смѣшеніе зелени. Пускаю лошадь на удачу въ
сторону; пріятное одиночество; лошадь ушла, возвращается къ верховымъ.
Ѣдемъ гусемъ, все круче, зовъ товарища, скачу, прискакиваю,
картина. Гальтъ. На ближнемъ холмѣ расположимъ
пріютъ.
31
Отъѣздъ далѣе. Мы впередъ ѣдемъ. Орлы и ястреба, потомки
Прометеевыхъ терзателей. Пріѣзжаемъ къ Кумбалеевкѣ; редутъ.
Вечеромъ иллюминація.
3-й переходъ.
Пускаемся впередъ съ десятью казаками. Пасмурно, разные виды
на горахъ. Снѣгъ, какъ полотно, навѣшанъ въ складки, золотистые
холмы по временамъ. Шумъ отъ Терека, отъ низверженій въ горахъ.
Ѣдемъ по берегу, онъ течетъ между дикихъ и зеленыхъ круглыхъ
камушковъ; тьма обломковъ, которые за собой влечетъ изъ горъ.
Дубнякъ. Судбище птицъ: какъ отца и мать не почтетъ — сослать.
Владикавказъ на плоскомъ мѣстѣ; красота долины. Контрастъ зеленыхъ
огородъ съ сѣдыми верхами горъ. Ворота, надпись; оно тутъ
неглупо. Фазаны, вепри, серны (различныя названія), да негдѣ ихъ
поѣсть въ Владикавказѣ.
4-й переходъ.
Аулъ на главѣ горы на-лѣво. Подробная исторія убитыхъ на
сѣнокосѣ. Редутъ направо. Замокъ оссетинскій. Кривизна дороги
между утесовъ которые болѣе и болѣе высятся и сближаются.
Облака между горъ. Замокъ и коническія башни налѣво. Подъемъ
на гору, направо оброшенный замокъ. Шумъ Терека. Нападеніе на
Огарева. Извилистая дорога; не видать ни всхода, ни исхода. Проломъ
отъ пороха. Даріель. Копны, стога, лошаки на вершинѣ.
Ночь въ Даріелѣ. Ужасъ отъ необычайно высокихъ утесовъ,
шумъ отъ Терека, ночлегь въ казармахъ.
5-й переходъ.
Руины на скалѣ. Выѣздъ изъ Даріеля. Непроходимость отъ множества
каменьевъ; иные изъ нихъ огромны, одинъ раздѣленъ на
двое, служитъ вратами; такой-же передъ въѣздомъ въ Даріель.
Подъ иными Оссетинцы варятъ, какъ въ пещерѣ. Тьма арбовъ и
артиллерійскій снарядъ заграждаютъ путь на завалѣ. Остатокъ завала
теперь необъятенъ, — каковъ-же былъ прежде! Терекъ сквозь
32
его промылъ себѣ протокъ, будто искуственный. Большой объѣздъ
по причинѣ завала: нѣсколько переправъ черезъ Терекъ, множество
селеній, pittoresque. Селеніе Казбекъ, видъ огромнаго замка,
тюрьма внутри, церковь изъ гранита, покрыта плитою, монастырь
посреди горы Казбека. Сама гора въ 25-ти верстахъ.
Сіонъ. Множество другихъ, будто висящихъ на скалахъ, башень
и селеній, иныя руины, иныя новопостроенныя, точно руины. Поднимаемся
выше и выше. Постепенность видовъ до снѣговъ, холодъ,
зима, снѣговыя горы внизу и сверху, между ними Коби въ дикомъ
краю, подобномъ Даріелю. Множество народу встрѣчается на дорогѣ.
6-й переходъ.
Ужасное положеніе Коби, — вѣтеръ, снѣгь кругомъ, вышина и
пропасть. Идемъ все по косогору; узкая, скользкая дорога, съ боку
Терекъ; поминутно всѣ падаютъ, и все камни и снѣга, солнца не
видать. Все вверхъ, часто проходимъ черезъ быструю воду, верхомъ
почти не можно, болѣе пѣшкомъ. Усталость, никакого селенія,
кромѣ трехъ, четырехъ оссетинскихъ лачужекъ, еще выше и выше,
наконецъ добираемся до Крестовой горы. Немного не доходя дотудова
истоки горъ уже къ югу. Видъ съ Крестовой, крутой спускъ,
слишкомъ двѣ версты. Встрѣчаемъ персидскій караванъ съ лошадьми.
Отъ усталости падаю нѣсколько разъ.
Подъемъ на Гудъ-гору по косогору преузкому; пропасть неизмѣримая
съ боку. По ту сторону ея горы превысокія, внизу рѣчка,
едва можно различать на крутой уединенной горкѣ оссетинскія
жилья. Дорога вьется черезъ Гудъ-гору кругомъ; нѣсколько верховыхъ
встрѣчаются. Не знаю, какъ не падаютъ въ пропасть кибитка
и наши дрожки. Еще спускъ большой и нѣсколько другихъ спусковъ.
Башни оброшенныя, на самомъ верху столбъ и руины. Наконецъ
приходимъ въ Кашауръ, навьючиваемъ, беремъ другихъ лошадей,
отправляемся далѣе, снѣгъ мало-по-малу пропадаетъ, все начинаетъ
зеленѣться, спускаемся съ Кашаура, неожиданная веселая
картина: Арагва внизу вся въ кустарникахъ, тьма пашней, стадъ,
разнообразныхъ домовъ, башень, хатъ, селеній, стадъ овецъ и козъ
(по камнямъ все ходятъ), руинъ замковъ, церквей и монастырей
разнообразныхъ, иные дики, какъ въ американскихъ плантаціяхъ,
иные среди деревъ, другіе въ лѣсу, которые какъ привѣшаны къ
33
горамъ, другіе надъ Арагвой. Мостикъ. Арагва течетъ быстро и
шумно, какъ Терекъ. Дорога какъ въ саду — грушевыя деревья,
мелоны, яблони.
И самая часть Кашаура, по которой спустились, зелена. Много
ручьевъ и рѣчекъ изъ горъ стремятся въ Арагву. Смерклось; длинная
тѣнь монастыря на снѣжномъ верху. Чувствуемъ въ темнотѣ,
что иногда по мостикамъ проѣзжаемъ. Утесы, воспоминаніе о прежнихъ,
— горы востока, а не страшны, какъ прежнія. Впереди румяныя
облака. Посакануръ.
Мы въ дрожкахъ; одинъ изъ насъ правитъ.
7-ой переходъ.
Вдоль по берегу Арагвы, которая вся въ зелени. Букъ, яблонь,
груши, сливы, тополи, кленъ; на скалѣ руины, много замковъ. Анануръ,
карантинъ. Удаляемся вправо отъ Ананура, Душетъ. Замокъ
и замки. Наша квартира какъ... (недописано)
8-ой переходъ.
Отъѣздъ вдоль Арагвы. Опять знакомые берега. Утренняя пѣснь
Грузинцевъ.
——————
[Черезъ одну бѣлую страницу, карандашомъ]:
Я легъ между обгорѣлымъ пнемъ и лѣсистымъ букомъ, позади
меня рѣчка подъ горою, кругомъ кустарникъ, между ними большія
деревья. Холмы изъ-за деревъ, фазанъ въ рощѣ; лошади, козлики
мимо меня проходятъ. Товарищъ на солнышкѣ. Наши лошади кормятся.
——————
[Отдѣльныя замѣтки]:
Изгибистый Терекъ обсаженъ лѣсомъ отъ Моздока до Шелкозаводска.
Въ станицахъ старообрядцы и жены на службѣ у Гребенцевъ,
дѣти вооружены. Отъ 15 — до 100 лѣтъ. Изъ 1600 — 1400
служатъ.
34
Даданіуртъ, Андреевская, окруженная лѣсомъ. Кумычка. Жиды,
армяне, чеченцы. Тамъ, на базарѣ, прежде Ермолова выводили
на продажу захваченныхъ людей, — нынче самихъ продавцевъ
вѣшаютъ.
Телава и Сигнахъ взбунтовались въ 1812 г. Въ Сигнахѣ Русскихъ
загнали въ крѣпость. Потомъ они заперлись въ монастырь.
Ихъ выпустили на переговорахъ, раздѣли голыми, пустили бѣжать
въ разныя стороны и перестрѣляли, какъ дичь. Коменданту отрѣзали
часть языка и дали ему-же отвѣдать. Потомъ искрошили всего
въ мелкіе куски.
* * *
Исправникъ Соколовскій не беретъ взятокъ и не имѣетъ жены,
которая, изъ низкаго состоянія вышедши въ классныя дамы, поощряла-бы
мужа къ лихоимству.
* * *
Казаки бѣжали. Циціановъ спросилъ подобно царю Ираклію:
"Горы ихъ на томъ-же мѣстѣ? Ну, такъ и они воротятся".
* * *
На мудрое уничтоженіе стряпчихъ Циціановымъ мерзость провіантскихъ
коммисаровъ. Не скупаютъ во-время хлѣбъ, все хотятъ
дешевле. Время уходитъ и они, въ зимнюю пору и въ отдаленныхъ
мѣстахъ, подряжаютъ нѣсколько тысячъ арбъ; волы падаютъ безъ
корма. За отпускъ пыли деньги выморжаютъ. Жители обременяются
и войска не довольствуются во-время.
* * *
Амилахваровъ въ башнѣ.
Внизу сторожа, въ среднемъ этажѣ онъ самъ, въ верхнемъ его
казна. Вмѣсто оконъ скважины. Начальствовалъ въ Кахетіи. Смѣненный
получилъ 2000 руб. сереб. пенсіи, которую и сберегаетъ. "Русскіе
даромъ ничего не даютъ. Коли придерутся: вотъ имъ за 14-ть лѣтъ
пенсія обратно". [Сбоку приписано: "Дѣтямъ ничего не даетъ"].
II. [Отъ Тифлиса до Тегерана].
29-го Января [1819 г.].
Прелюбезный Степанъ Никитичъ!
Ты ко мнѣ пишешь слишкомъ мало, я къ тебѣ вовсе не пишу,
что того хуже. Съ нынѣшняго дня не то будетъ. Однако, не постигаю,
какъ вы всѣ меня хорошо знаете, еще-бы ты одинъ, что-бы
очень естественно, а то всѣ, всѣ. Неужели я такой обыкновенный
человѣкъ! И Катенинъ, и даже князь, который почти не живетъ въ
вещественномъ мірѣ и все съ своими идеальными Холминскими и
Ольгиными,— и угадали, что я врядъ-ли въ Тифлисѣ найду время
писать; и точно, временемъ моимъ завладѣли слишкомъ важныя вещи:
дуель, карты и болѣзнь.
Теперь на второмъ переходѣ отъ Тифлиса я какъ-то опять сошелся
съ здравымъ смысломъ и берусь за перо, чтобы передать
тебѣ два дня моей верховой ѣзды. Журналъ изъ Моздока въ Тифлисъ
получишь послѣ, потому-что онъ еще не существуетъ, а воспоминаній
много; жаль, что я лѣнился, разсѣялся или просто никуда
не годился въ Тифлисѣ. Представь себѣ, что и Алексѣй Петровичъ,
прощавшись со мною, объявилъ, что я повѣса, однако прибавилъ,
что со всѣмъ тѣмъ прекрасный человѣкъ. Увы, ни въ томъ,
ни въ другомъ [не] сомнѣваюсь. Кажется, что онъ меня полюбилъ,
а впрочемъ въ этихъ тризвѣздныхъ особахъ не трудно ошибиться;
въ глазахъ у нихъ всякому хорошо, кто имъ сказками прогоняетъ
скуку; что-то впередъ будетъ! Есть одно обстоятельство, которое
покажетъ, дорожитъ-ли онъ людьми. Я передъ тѣмъ, какъ садиться
на лошадь, сказалъ ему: "Ne nous sacrifiez pas, Excellence, si jamais
vous faites la guerre à la Perse". Онъ разсмѣялся, сказалъ,
что это странная мысль. Ни чуть не странная! Ему дано право
объявлять войну и миръ заключать; вдругъ придетъ въ голову,
что наши границы не довольно опредѣлены со стороны Персіи, и
пойдетъ ихъ разширять по Араксъ! — А съ нами что тогда будетъ?
Кстати объ немъ,— что это за славный человѣкъ! Мало того, что
уменъ, ныньче всѣ умны, но совершенно по-русски, на все годенъ,
не на одни великія дѣла, не на однѣ мелочи, замѣть это. Притомъ
тьма краснорѣчія, и не нынѣшнее отрывчатое, несвязное,
наполеоновское риторство, его слова хоть сейчасъ положить на бумагу.
36
Любитъ много говорить; однако, позволяетъ говорить и другимъ;
иногда (кто безъ грѣха?) много толкуетъ о вещахъ, которыя
мало понимаетъ, однако и тогда, если не убѣдится, все-таки
заставляетъ себя слушать. Эти случаи мнѣ очень памятны, потому-что
я съ нимъ часто спорилъ, разумѣется о томъ, въ чемъ я
твердо былъ увѣренъ, иначе-бы такъ не было; однако ни разу не
переспорилъ; можетъ-быть исправилъ. Я его видѣлъ каждый день,
по нѣскольку часовъ проводилъ съ нимъ вмѣстѣ, и въ удобное
время, чтобы его нѣсколько узнать. Онъ въ Тифлисъ пріѣхалъ
отдохнуть послѣ своей экспедиціи противъ горцевъ, которую въ
мартѣ снова предпринимаетъ, слѣдовательно — менѣе былъ озабоченъ
трудами.
——————
Что ты читалъ или прочтешь до сихъ-поръ, мною было писано
давича, въ два часа по-полудни, но червадаръ, какъ у насъ называютъ,
а по вашему подводчикъ, съ обозомъ тогда пришелъ, стали
разъвьючивать, шумѣть и не дали быть пристальнымъ; теперь, въ
глубокую ночь, когда всѣ улеглись, я хоть очень усталъ, а не
спится. Стану опять съ тобой бесѣдовать.
——————
Объ Ермоловѣ мы говорили. Въ немъ нѣтъ этой глупости, которую
ныньче выдаютъ за что-то умное, а именно, что по утру или
какъ говорится по... не приступенъ, а впрочемъ готовъ къ услугамъ;
онъ всегда одинаковъ, всегда пріятенъ, и вотъ странность: тѣхъ даже,
кого не уважаетъ, умѣетъ къ себѣ привлечь... Я*** [Якубовичъ], на
котораго онъ сердитъ за меня и на глаза къ себѣ не пускаетъ, безъ
ума отъ него. Объ бунтѣ писали въ Инвалидѣ вздоръ, на который
я въ С. О. отвѣчалъ такимъ-же вздоромъ. Нѣтъ, не при немъ здѣсь
быть бунту. Надо видѣть и слышать, когда онъ собираетъ здѣшнихъ
или по-ту-сторону Кавказа кабардинскихъ и прочихъ князей; при
помощи наметанныхъ драгомановъ, которые слова его не смѣютъ
проронить, какъ онъ пугаетъ грубое воображеніе слушателей палками,
висѣлицами, всякаго рода казнями, пожарами; это на словахъ,
а на дѣлѣ тоже смиряетъ оружіемъ ослушниковъ, вѣшаетъ, жжетъ
37
ихъ села — что же дѣлать? — По законамъ я не оправдываю иныхъ
его самовольныхъ поступковъ, но вспомни, что онъ въ Азіи, — здѣсь
ребенокъ хватается за ножъ. А, право, добръ; сколько мнѣ кажется,
премягкихъ чувствъ, или я уже совсѣмъ сдѣлался панегиристомъ, а,
кажется, меня въ этомъ нельзя упрекнуть: я Измайлову, Храповицкому
не писалъ стиховъ.
[Въ рукописи оставлено бѣлыми три четверти страницы. На оборотѣ этой
же страницы продолженіе].
Въ послѣдній разъ на балѣ у Мадатова, я ему разсказывалъ
петербургскіе слухи о томъ, что горцы у насъ вырѣзали полкъ.
И онъ, впрочемъ, радъ, чтобы это такъ случилось: "Чего, братецъ,
имъ хочется отъ меня? Я забрался въ такую даль и глушь:
предоставляю имъ всѣ почести, себѣ одни труды, никому не мѣшаю,
никому не завидую. Montrez moi mon vainqueur et je cours
l'embrasser".
Однако, свѣчка догараетъ, а другой не у кого спросить. Прощай,
любезный мой; всѣ храпятъ, а секретарь странствующей миссіи
по Азіи на полу, въ безобразной хатѣ, на коврѣ, однако возлѣ
огонька, который болѣе дымитъ, чѣмъ грѣетъ: кругомъ воронье и
ястреба съ погремушками привязаны къ столбамъ; того гляди шинели
расклюютъ. Вчера мы ночевали вмѣстѣ съ лошадьми: по крайней
мѣрѣ ночлегъ былъ.
——————
31-го Января [1819].
Мой милый, я третьяго дня принялся писать съ намѣреніемъ
исправно увѣдомлять тебя объ моемъ быту, но Е. еще такъ живо
представляется передъ моими глазами, я только наканунѣ съ нимъ
распростился, это увлекло меня говорить объ немъ; теперь обратить
вниманіе отъ такого отличнаго человѣка къ ничтожному странствователю
было-бы нисколько не занимательно для читателей, если
бы я хотѣлъ ихъ имѣть, но я пишу къ другу и сужу по себѣ: ты
для меня занимательнѣе всѣхъ плутарховыхъ героевъ.
28-го, послѣ пріятельскаго завтрака, мы оставили Тифлисъ; я
вездѣ нахожу пріятелей, или воображаю себѣ это; дѣло въ томъ,
что многіе насъ провожали, въ томъ числѣ Я***, и жалѣли, кажется,
о моемъ отъѣздѣ. Мы разстались. Не доѣзжая до перваго
38
поста, Саганлука, гдѣ только третья доля была предлежавшаго
намъ переѣзда, солнце свѣтило очень ярко, снѣгъ слѣпилъ еще
болѣе, по лѣвую руку, со стороны, Дагестанскія горы, перемѣшанныя
съ облаками, образовали прекрасную даль, притомъ-же
не суховидную. Путь здѣсь не ровный, какъ въ нашихъ плоскихъ
краяхъ; каждый всходъ, каждый спускъ даритъ новой картиной.
Впрочемъ, зимніе пути самые лучшіе; по крайней мѣрѣ воздухъ
кроткій, а во всякое другое время года зной и пыль утомили-бы
ѣдущихъ; итакъ, въ замѣну изящнаго, мы наслаждаемся покойною
ѣздою. Но первый переходъ былъ для меня ужасно труденъ:
мы считаемъ 7-мь агачей, по вашему 40 слишкомъ верстъ; я по
утру обскакалъ весь городъ, прощальные визиты и весь перегонъ
сдѣлалъ на дурномъ грузинскомъ сѣдлѣ, и къ вечеру уморился;
не доходя до ночлега, отсталъ отъ всѣхъ, нѣсколько разъ сходилъ
съ лошади и падалъ на снѣгъ, ѣлъ его; къ счастію у конвойнаго
казака нашлась граната, я ей освѣжился. Такъ мы дошли
до Демурчизама. Сонъ и не въ мои лѣта обновляетъ ослабшія силы.
На другой день, кромѣ головной боли, я еще кое-чѣмъ не домогалъ,
не сильно однако. Тотъ же путь, что́ наканунѣ, но день
былъ пасмуренъ. На серединѣ перехода дорога вилась вокругъ
горы и привела насъ къ рѣкѣ Храмѣ. Мы ѣхали по ея теченію,
а на склонѣ гора подалась влѣво и очистила намъ видъ на мостъ
великолѣпный!.. Въ дикихъ, снѣгомъ занесенныхъ, степяхъ вдругъ
наѣхали на такое прекрасное произведеніе архитектуры, ей Богу.
Утѣшно! и удивляетъ!... Я долго имъ любовался, обозрѣвалъ со
всѣхъ сторонъ; онъ изъ кирпича; какъ искусно сведенъ и огроменъ.
Рѣка обмываетъ только половину его, въ другой половинѣ
каравансарай, вѣрно — пристройка къ полуразрушенному; меня въ
этомъ мнѣніи укрѣпляетъ то, что остальная часть состоитъ изъ
четырехъ арокъ, которыя всѣ сведены чрезвычайно легко и съ
отличнымъ вкусомъ, — нельзя, чтобы строитель не зналъ симметріи;
верхи остры; первая отъ каравансарая, или средняя, самая большая,
по моему счету 40 шаговъ въ діаметрѣ: я ее мѣрилъ шедши
и паралельно тамъ, гдѣ теченіе рѣки уклоняется; третья арка
больше второй, но меньше первой, четвертая равна второй. Каравансарай
великъ, но лучше-бы его не было; при мнѣ большой
залъ былъ занятъ овцами; не знаю — куда ихъ гонитъ верховой,
39
который съ конемъ своимъ расположился въ ближайшемъ покоѣ.
Съ середины моста сходъ по круглой, витой, ветхой и заледенѣвшей
лѣстницѣ, по которой я было себѣ шею сломилъ; это ведетъ
въ открытую галлерею, которая виситъ надъ рѣкой. Тутъ путешественники,
кто углемъ, кто карандашемъ, записываютъ свои имена,
или врѣзываютъ ихъ въ камень. Людское самолюбіе любитъ марать
бумаги и стѣны; однако и я, сошедши подъ большую арку,
гдѣ эхо громогласное, училъ его повторять мое имя. Въ нѣсколькихъ
саженяхъ отъ этого моста заложенъ былъ другой; начатки
изъ плиты много обѣщали; не знаю — почему такъ близко къ этому,
почему не конченъ, почему такъ роскошно пеклись о переправѣ
черезъ незначительную рѣчку, между тѣмъ на Курѣ, древней Цирусѣ
Страбона, нѣтъ ничего подобнаго этому. Какъ-бы-то ни было,
Сенаккюрпи, или какъ русскіе его называютъ "Красный мостъ",
свидѣтельствуетъ въ пользу лучшаго времени, если не для просвѣщенія,
потому что Бетанкуръ могъ быть выписной, то по крайней
мѣрѣ царствованія какого-нибудь изъ здѣшнихъ царей, или одного
изъ Софіевъ, любителя изящнаго.
Съѣхавши съ мосту я долго объ немъ думалъ; возлѣ меня трясся
рысцей нашъ переводчикъ Шемиръ-Бекъ. Я принужденъ былъ ему
признаться, что Петербургъ ничего такого въ себѣ не вмѣщаетъ,
какъ онъ, впрочемъ, ни красивъ и ни великолѣпенъ, даже въ описаніи
П. Петр. Свиньина. "Представьте", сказалъ онъ мнѣ, "8 разъ
побывать въ Персіи и не видать Петербурга, это не ужасно ли!" —
"Не той дорогой мы взяли", — отвѣчалъ я ему. Эта глупость меня
разсмѣшила, не знаю — разсмѣшитъ ли тебя? Впрочемъ, такія ничтожности
я часто буду позволять себѣ, потому-что пишу для
тебя собственно и для тѣхъ, которымъ позволишь заглянуть въ
нашу переписку, а не для печати, а не для пренумерантовъ С. Отечества,
куда, впрочемъ, это мараніе по дурному слогу и пустотѣ
мыслей принадлежитъ. Извини, что дѣлаю тебѣ это замѣчаніе: ты
скроменъ и любишь мое дарованіе, не уступишь меня критикѣ людей,
которыхъ я презираю; но письма мои къ другимъ я нарочно наполняю
личностями, что-бы они какъ-нибудь со столика нашего
любезнаго князя не попали на станокъ театральной типографіи. Ни
строчки моего путешествія я не выдамъ въ свѣтъ, даромъ-что Катенинъ
жалѣетъ объ этомъ и поощряетъ меня дѣлать замѣчанія, что
40
для меня чрезвычайно лестно, но я не умѣю разбалтывать ученость;
книги мои въ чемоданахъ и некогда ихъ разрывать; жмусь, когда
холодно, разстегиваюсь, когда тепло, не справляюсь съ термометромъ
и не записываю, на сколько ртуть поднимается или опускается,
не припадаю къ землѣ, чтобы распознать ея свойство, не придумываю
по обнаженнымъ кустамъ — къ какому роду принадлежитъ
ихъ зелень.
Зовутъ обѣдать, прощай покудова. Если-бы я могъ перенести
тебя на то мѣсто, гдѣ пишу теперь! Надъ рѣкою, возлѣ остатковъ
каравансарая, куда мы прибыли послѣ труднаго пути, однако довольно
рано, потому-что всталъ давича въ 4 часа утра. Погода теплая,
какъ уже въ концѣ весны. Въ виду у меня скала съ уступами,
точно какъ та, къ которой, по описанію, примыкаютъ развалины
Персеполя; я черезъ ветхій мостъ, что у меня подъ ногами, ходилъ
туда; взлетѣлъ и, опершись на повисшій мшистый камень, долго
стоялъ подобно Грееву Барду; не доставало только бороды.
Вечеромъ.
Хочешь-ли знать, какъ и съ кѣмъ я странствую, то по каменнымъ
кругамъ, то по пушистому снѣгу? Не жалѣй меня однако:
мнѣ хорошо, могло-бы быть скучнѣе. Насъ человѣкъ 25, лошадей
съ вьючными не знаю, право, сколько, только много что-то. Раннимъ
утромъ поднимаемся; шествіе наше продолжается часа два-три;
я, чтобы не сгрустнулось, пою, какъ знаю, французскіе куплеты
и наши плясовыя пѣсни, всѣ мнѣ вторятъ, и даже азіатскіе
толмачи; доѣдешь до сухаго мѣста, до пригорка, оттуда видъ отмѣнный,
отдыхаемъ, ѣдимъ закуску, мимо насъ тянутся наши вьюки
съ позвонками. Потомъ опять въ путь. Народъ веселый; при насъ
борзыя собаки; пустимся за зайцемъ или за призракомъ зайца, потому-что
я ни одного еще не видалъ. Этимъ случаемъ наши татары
пользуются, чтобы выказать свое искусство, — свернутъ въ
бокъ, по полянамъ несутся во всю прыть, по рвамъ, кустамъ, доскакиваютъ
до горы, стрѣляютъ вверхъ и исчезаютъ въ туманѣ,
какъ царевичъ въ 1001-ночи, когда онъ невѣсту кашемирскаго султана
взмахнулъ себѣ на коня и такъ взвился къ облакамъ. А я,
думаешь, назади остаюсь? Нѣтъ, это не въ Брестѣ, гдѣ я былъ
въ "кавалерійскомъ", — здѣсь скачу, сломя голову; вчера купилъ
41
себѣ новаго жеребца; я такъ свыкся съ лошадью, что по скользкому
спуску, по гололедицѣ, беззаботно курю изъ длинной трубки.
Таковъ я во всемъ: въ Петербургѣ, гдѣ всякій приглашалъ, поощрялъ
меня писать и много было охотниковъ до моей музы, я
молчалъ, а здѣсь, когда некому ничего и прочесть, потому-что не
знаютъ по-русски, я не выпускаю пера изъ рукъ. Странность свойственна
человѣкамъ. Одна бѣда: скудность познаній объ этомъ краѣ
бѣситъ меня на каждомъ шагу. Но, думалъ-ли я, что поѣду на
востокъ? Мысли мои никогда сюда не были обращены. Иногда дѣлаю
непростительныя или невѣжественныя ошибки, давича напр. нѣсколько
верстъ сряду вижу кусты въ хлопчатой бумагѣ и принялъ
ихъ за бамбакъ, между тѣмъ какъ это отброски отъ каравановъ, — въ
тѣсныхъ излучинахъ здѣшніе колючіе отрост[к?]и цѣпляютъ за хлопчатую
бумагу и ее бы съ нихъ можно собрать до нѣсколькихъ пудовъ.
Дорого-бы я далъ за живописца; никакими словами нельзя изобразить
вчерашнихъ паровъ, которые во все утро кругъ горы стлались;
солнце ихъ позлащало и они тогда какъ кипящее огненное
море... потомъ свились въ облака и улеглись у подножія дальнихъ
горъ. Между ними черная скала Пеписъ плавала въ видѣ башни;
долго она то скрывалась отъ нашихъ глазъ, то появлялась по
мѣрѣ того, какъ мы перемѣняли направленіе, наконецъ подошли къ
ней, — нѣтъ приступу и въ серединѣ за́мокъ; не понимаю — какъ
туда всходятъ. Мы ночевали въ ***, но не имѣли въ виду страшилища......
Ночлегъ здѣсь обыкновенно въ хатѣ, довольно высоко освѣщенной
маленькимъ отверстіемъ надъ входомъ, противъ котораго въ
задней стѣнѣ каминъ; по обѣимъ сторонамъ сплочены доски на
полъ-аршина отъ земли и устланы коврами; около нихъ стойла, ничѣмъ
не заслоненные, не заставленные. Между этими норами у насъ
обыкновенно ставится круглый столъ дорожный, поваръ нашъ славный,
кормитъ хорошо. Мазаровичь покуда очень милъ, много о
насъ заботится; и уважителенъ, и веселъ.
Нынче мы съ трудомъ проработывались между камней, по гололедицѣ,
въ царствѣ Жуковскаго, надъ пропастями; туманы, туманы
надъ горами.
[Пробѣлъ, видимо оставленный нарочно. Сбоку приписано очень мелко:
Ребята и взрослые глазѣютъ на приѣзжихъ].
42
Вчера я весь день какъ сурокъ проспалъ. Четыре дня какъ мы
изъ Тифлиса, три остается до Эривани; насъ очень пугаютъ Дилижанскимъ
ущельемъ.
——————
2-го Февраля [1819 г.].
Отъ Каравансарая мы отправились по теченію Автафы, встрѣчь
ея теченію, и пошли ущельемъ, гдѣ около насъ повторялись кавказскія
мѣста, — скалы лѣсистыя, у ихъ подножія, между ними, шумить
рѣка, то дѣлится на тонкія струи. Только то разница, что
въ прежнихъ ущельяхъ порохомъ и ломомъ боролись съ преградными
твержами, а здѣсь руками человѣковъ ничего не приспособлено
къ удобному проѣзду. Груды камней на каждомъ шагу какъ
будто наростаютъ; отростки деревьевъ бьютъ въ глаза; дорога
почти непроходимая; вышли на открытое мѣсто, тутъ сильный вѣтеръ
поднялся на встрѣчу и не переставалъ насъ продувать и послѣ,
когда уже горы съузились, и мы возлѣ, въ лѣсу, выбрали
себѣ у склона горы, упершись въ рѣчку, мѣстечко для отдыха и
ночлега. Тутъ мы расположились на временную пастырскую жизнь,
склали себѣ изъ вьюковъ балаганы, обвѣшали ихъ коврами, развели
огни, около нихъ иные согрѣвались, другіе, насадивъ на лучину
куски сырого мяса, готовили себѣ кебабъ. Лучше всѣхъ курился огонекъ
на островѣ, поодаль отъ насъ, возлѣ котораго обсѣло странствующее
купечество; лошади наши паслись на пригоркахъ.
А хорошо было ночевать Маѳусаиламъ и Ламехамъ; первый, кто
молотомъ сгибалъ желѣзо, первый, кто изобрѣталъ цѣвницу и гусли,
— славой и любовью награждался въ обширномъ своемъ семействѣ.
Съ тѣхъ поръ, какъ есть города и граждане, ѣдемъ, ѣдемъ
отъ Финскаго залива до тудова, куда сынъ Товитовъ ходилъ за
десятью талантами, а все въ надеждѣ добыть похвальную знаменитость,
и, можетъ, вѣкъ до нея не доѣдемъ...
[Новый пробѣлъ слишкомъ въ листъ].
——————
Эривань. 4-го Февраля [1819 г.].
Вотъ другой день пребываемъ въ армянской столицѣ, любезный
мой. Худо-ли, хорошо-ли мы ѣхали, можешь судить по маршруту,
43
но, для вѣрности, на каждый переходъ прикладывай верстъ по
пяти, на иной и десять придется лишнихъ, которыя, если не домѣрены
межевщиками, то отъ того не менѣе ощутительны для усталыхъ
путешественниковъ:
Отъ Тифлиса
| | Версты.
| | Демунчихассанлу | 42
| | Инджа | 24
| | Джогасъ | 24
| | Каравансарай | 30
| | Биваки: Богасъ | 42
| | Каравансарай | 36
| | Эривань | 50
| | | ————
| | | 248 = 41 1/3 агачамъ.
|
Не стану утомлять тебя описаніемъ послѣдняго нашего перехода
до здѣшняго города; довольно того, что я самъ чрезвычайно утомился:
не больше и не меньше 60-ти верстъ по глубокимъ снѣгамъ
проѣхали мы въ шесть часовъ, — разумѣется, порядочной рысью.
Вотъ дѣйствительная служба: сочиненіе канцелярскихъ бумагъ не
есть трудъ, особливо для того, кому письмо сдѣлалось любимымъ
упражненіемъ. Вамъ, гиперборейцамъ, невѣроятно покажется, что
есть другіе края, и на югѣ, гдѣ можно себѣ отморозить щеки;
однако, это сбылось на одномъ изъ нашихъ людей и всѣ мы ознобили
себѣ лица. Еще теперь слышу, какъ хрупкій снѣгъ хруститъ
подъ ногами нашихъ лошадей; во всякое другое время быстрая
Занга въ иныхъ мѣстахъ застыла, въ другихъ медленно пробивается
сквозь льды и снѣга подъ стѣны Эривани. Земля здѣсь гораздо
возвышеннѣй Грузіи и гораздо жарче; одинъ хребетъ горъ, уже
отъ Тифлиса, или еще прежде, отдѣлился въ-лѣво, съ другимъ мы
разстаемся, — онъ уклоняется къ западу; все вмѣстѣ составляетъ
ту цѣпь, которую древніе называли Тавромъ. Но, здѣшнія равнины
скучнѣе тѣхъ скатовъ и подъемовъ, которые мы позади себя оставили,
— пустынное однообразіе. Не знаю, отъ-чего у меня вчера
во всю дорогу не выходилъ изъ головы смѣшной трагическій
стихъ:
Du centre des deserts de l'antique Arménie.
44
Въехавши на одинъ пригорокъ, надъ мглою, которая носилась
по необозримой долинѣ, вдругъ предстали передъ нами въ отдаленіи
двѣ горы, первая, сюда ближе, необычайной вышины. Ни Стефанъ-Цминдъ,
ни другіе колоссы кавказскіе не поразили меня такою
огромностью; обѣ вмѣстѣ завладели большею частію горизонта, —
это двухолмный Араратъ, въ семидесяти верстахъ отъ того мѣста,
гдѣ въ первый разъ является такимъ величественнымъ. Еще наканунѣ
синѣлись верхи его. Кромѣ воспоминаній, которыя трепетомъ
наполняютъ душу всякаго, кто благоговѣетъ передъ священными
преданіями, одинъ видъ этой древней горы сражаетъ неизъяснимымъ
удивленіемъ. Я долго стоялъ неподвиженъ; мой златокопытъ, повидимому,
не раздѣлялъ чувствъ своего сѣдока, двинулся, понесся и
мигомъ погрузилъ меня съ собою въ влажную стихію; меня всего
обдало сыростью, которая до костей проникаетъ. Основаніе Арарата
исчезло, середина тоже, но самая верхняя часть, какъ туча висѣла
надъ нами до Эривани.
Уже въ нѣсколькихъ верстахъ, въ нѣсколькихъ саженяхъ отъ
города, догадались мы, что доѣзжаемъ до обѣтованнаго пріюта;
туманъ долго застилалъ его отъ нашихъ глазъ, наконецъ, на низкомъ
мѣстѣ, между кустами, въ-лѣво отъ дороги, по которой и мы
своротили, пояснились двѣ части зданій, одна съ другой ни чѣмъ
не соединенныя. Мы въѣхали въ пригородокъ. Но, представь себѣ
ударъ человѣку, который въ жестокую стужу протрясся полдня въ
надеждѣ пріютиться въ укромной горницѣ: на встречу намъ ни
души; стало быть, не радѣли о нашемъ успокоеніи, не отвели еще
квартиръ. Я бесился; притомъ, неуваженіе къ русскимъ чиновникамъ
всякаго на моемъ мѣстѣ, и съ меньшимъ самолюбіемъ, такъ-же бы
оскорбило. Миновали сады, высокія трикровныя кладбища, длинныя
каменныя ограды, за которыми стоятъ дома, башни и куполы
мечетей, а на встрѣчу нѣтъ никого! Мазаровичь кричитъ, что прямо
ворвется къ сардарю и сдѣлаетъ суматоху. Наконецъ, выступаемъ
на поле, что между крѣпостію и городомъ, и тутъ несется къ намъ
посланный отъ сардаря чиновникъ въ драгоцѣнной шубѣ, на богатоубранномъ
конѣ и проситъ извиненія, что адъютантъ, посланный
насъ принять, не по той поѣхалъ дорогѣ; въ самомъ дѣлѣ мы
избрали путь кратчайшій, но не тотъ, которымъ обыкновенно сюда
прибываютъ. Въ ту-же минуту фарашъ въ высокой шапкѣ, въ
45
желтомъ чекменѣ, въ синемъ кафтанѣ, съ висячими на спинѣ рукавами,
длиннымъ шестомъ своимъ указывалъ намъ путь и билъ безъ милосердия
всякаго, кто ему подъ руку попадался, мущинъ и женщинъ.
Женщины становились къ намъ задомъ, это меня огорчало, но впереди
хамы несли стулья въ отведенный намъ домъ, это меня веселило.
Такое особенное предпочтеніе намъ, русскимъ, между тѣмъ,
какъ Англичане смиренно сгибаютъ колена и садятся на полъ, какъ
Богъ велитъ, и разутые, мы, на возвышенныхъ сѣдалищахъ, беззаботно,
толстыми подошвами нашими топчемъ персидскіе многоцѣнные
ковры. Ермолову обязаны его соотчичи той степенью
уваженія, на которой они справедливо удерживаются въ здѣшнемъ
народѣ.
Однако, прежде-чѣмъ идти далѣе, позволь сообщить тебѣ замѣчаніе.
Для дамской нѣжной разборчивости оно-бы не годилось, но
ты, военный человѣкъ, не взыщешь. При первомъ появленіи посланнаго
отъ сардаря и съ нимъ двухъ фарашей, нашего обонянія коснулся
самый чудный, тяжелый, непріятный запахъ. Не повѣришь:
избытокъ ассафетиды въ нашихъ аптекахъ — резеда въ сравненіи съ
этимъ. Не понимаю, какъ они, три злодѣя, такъ сильно и скоро
умѣли заразить собою воздухъ!
Вь-слѣдъ за дѣйствующимъ посохомъ фараша, за толпою народа,
имъ гонимаго, мы въѣхали чрезъ широкія наружныя ворота
въ домъ Мегметъ-бея; въ кругломъ, крытомъ и немощенномъ подъездѣ
слезли съ лошадей и черезъ другія ворота, надъ которыми
возвышается большая надстройка, вступили во внутренній дворъ,
обнесенный съ одной стороны теремомъ, съ другой высокой и фигурной
стѣною; въ немъ замерзшіе фонтаны и водометы; взошли
на крыльцо, для входа передъ нами отдернули тяжелую запону,
которою здѣсь завѣшивають всѣ двери, и впустили въ переднюю
комнату. Съ-права залъ, съ-лѣва залъ; и одинъ, какъ другой; множество
впадинъ и простынь, и потолокъ лѣпной всякой всячиной;
окны косящатыя съ рѣзьбой, тьма симметрически расположенныхъ
четвероугольничковъ изъ разноцвѣтной слюды; однако свѣту достаточно,
чтобы лба не расшибить. Мы расположились въ обѣихъ
залахъ. Въ-мигъ запылали камины, на небольшихъ амвонахъ разставили
жаровни, подали кальяны. Вскорѣ нагрянула къ намъ тьма
посетителей и затерянный адъютантъ. Насъ очень забавляло это
46
европейское наименованіе, которое придаютъ человѣку, тѣмъ только
отличающемуся отъ прочихъ, что онъ ближе къ особѣ сардаря и
слѣдовательно чаще подвергается палочнымъ ударамъ. Хозяинъ
нашъ отбылъ на охоту, братъ заступалъ его мѣсто и изъяснялъ,
что домъ, услуга и даже собственная его особа намъ принадлежитъ.
Тутъ-же мы нашли англійскаго указателя, не книжку, а человѣка.
Во все мѣшается, все указываетъ; природа, кажется, обрекла его
хлопать бичемъ возлѣ кюррикеля или работать веслами въ Темзѣ, —
здѣсь онъ переводитъ альбіонское строевое ученье на фарсійскій
языкъ, который для этого довольно плохо знаетъ; ему ввѣряютъ
цѣлый баталіонъ, или меньше, по-крайней-мѣрѣ онъ такъ говоритъ.
Сарбазы порядочные выйдутъ балансеры, если по немъ образуются.
Между-тѣмъ, онъ намъ смерть надоѣдаетъ; вотъ другой день не
знаемъ — какъ отъ него отдѣлаться; вообще, неугомонное любопытство
и неотвязчивость здѣсь въ большомъ употребленіи. Каждую
минуту незнакомыя лица наполняютъ комнату, смотрятъ въ
глаза, въ бумагу, если пишешь, и въ ту самую минуту какая-то
необыкновенная рожа, прикрытая уродливой шапкой, уткнулась въ
мое письмо. Мнѣ страшная охота припадаетъ за это проучить ее.
Сардарь прислалъ намъ дикаго барана съ своей охоты; пребольшой
звѣрь, рога съ оленьи, передняя часть преимущественно обросла
тучнымъ руномъ; за эти гостинцы надобно отдаривать; Мазаровичь
щедро отплачивается калейдоскопами, которымъ пора
прельщать Азію, потому-что намъ уже пригляделись.
Вечеромъ озарило наши покои красное солнышко Эривани, —
лысый, привѣтливый, веселый старикъ, любитель русскихъ, почитатель
Ермолова, хозяинъ нашъ Мегмедъ-бекъ, сарангъ, полковникъ,
не въ томъ значеніи, что за этимъ чиномъ слѣдуетъ генералъ-маіоръ
и проч., а просто военный начальникъ. Передъ нимъ, за
нимъ, несли увѣсистые подсвѣчники, подносы съ сластями и лакомства,
которыми, если-бы ихъ описать, врядъ-ли бы я разлакомилъ
твое воображеніе. Но, въ какомъ-бы видѣ оно ни было, гостепріимство
должно притупить стрѣлы насмѣшливыхъ наблюдателей; лучше
познакомить тебя съ персидскою учтивостью. Вотъ обращикъ: Мазаровичу
сказалъ Мегмедъ-бекъ, что онъ до-того обрадованъ его
пріѣздомъ, что если-бы такому дорогому гостю вздумалось позабавиться
и отсѣчь голову всѣмъ его слугамъ и даже брату, онъ бы
47
чрезъ то великое удовольствіе принесъ хозяину; а мнѣ, первостепенному
мирзѣ, когда я просилъ его велѣть унести жаровни, чтобы
отъ жару не перемѣнить мѣсто и не отсѣсть отъ него далѣе, объявилъ,
что мѣсто мое у него подъ правымъ глазомъ. Карамзинъ бы
заплакалъ, Жуковскій стукнулъ-бы чашей въ чашу, я отблагодарилъ
янтарнымь грозднымъ сокомъ, нектаромъ Эривани, и пурпурнымъ
кахетинскимъ. Беседа наша продолжалась далеко за полночь. Разгоряченный
тѣмъ, что видѣлъ и проглотилъ, я перенесся за двѣсти
лѣтъ назадъ въ нашу родину. Хозяинъ представился мнѣ въ видѣ
добродушнаго москвитянина, угощающаго пріѣзжихъ изъ нѣмцевъ,
фараши его домочадцами, самъ я — Олеарій. Крѣпкіе напитки, сырыя
овощи и блюдца съ сахарными брашнами, все это способствовало
къ переселенію моихъ мыслей въ нашу сѣдую старину, и даже
увертливый красный человѣчекъ, который хотя и называется Англичаниномъ,
а право, нельзя ручаться — изъ какихъ онъ, этотъ анонимъ,
только разсыпался въ нелѣпыхъ разсказахъ о томъ, что делается за
моремъ,— я видѣлъ въ немъ Маржерета, выходца при Дмитріѣ,
прозванномъ Самозванцемъ, и всякаго другого бродящаго иностранца
того времени, который въ нашихъ теремахъ пилъ, ѣлъ, разживался
и, возвратясь къ своимъ, ругательствомъ платилъ русскимъ за русское
хлѣбосольство. И эриванскій Маржеретъ или Дурьгильбредъ
язвительно отзывается на счетъ Персіянъ, которые не допускаютъ
его умереть съ голоду.
——————
Эривань. 5-го Февраля. (1819).
На утро, послѣ нашей вечерней бесѣды, я всталъ съ жестокою
головною болью, надо было приодѣться и ѣхать къ сардарю. Въ
передней ждалъ насъ іасскулъ его въ красномъ длинномъ платьѣ,
при ужасной палкѣ съ позолоченнымъ набалдашникомъ для извѣстнаго
употребленія.
Сардарь Гуссейнъ-ханъ (изъ царствующаго нынѣ поколѣнія Каджаровъ),
въ здѣшнемъ краю первый по Богѣ, третій человѣкъ въ
государстве; власть его надежнее, чѣмъ турецкихъ пашей; онъ
давно уже на этомъ мѣстѣ; платитъ ежегодно въ бейрамъ не всегда
одинаково, въ видѣ подарка, а не государственныхъ доходовъ, нѣсколько
тысячъ червонцевъ, за которые имѣетъ право взимать третію
48
долю со-всего, что земля производитъ, а разшутится, такъ и
всѣ три доли его. Разумѣется, что продавцы ждутъ, покудова онъ
свою часть не сбудетъ съ рукъ. Не только внутренняя торговля,
имъ часто стесняется и внѣшняя, не смотря на трактаты, которые,
такъ какъ и Адамъ Смитова система, не при немъ писаны. Отъ себя
содержитъ войско, но въ военное время требуетъ денегъ отъ двора.
Въ судныхъ дѣлахъ его словесное приказаніе законъ, если истцы
или отвѣтчики не отнесутся къ Шаръ, кодексу великаго пророка,
котораго уставы неизмѣнны. Одѣвшись, мы отправились къ его
высокостепенству. Намъ предшествовалъ іасскулъ и также исправно
отправлялъ свою должность, какъ фарашъ наканунѣ. Дома здѣсь
испещренны внутри, снаружи удерживаютъ цвѣтъ природы, свойственный
матеріаламъ, изъ которыхъ выстроены, по-большей-части
дикіе. Въ нашемъ отечествѣ роскошь гостинныя и залы убираетъ
съ изящною простотою, а извнѣ любитъ разкрашивать стѣны и приставлять
къ нимъ столбики.
Мы доѣхали до зубчатой крѣпостной ограды, потомъ черезъ
нѣсколько скважень, которыя называются улицами, протѣснились до
послѣдняго двора сардаря. Не знаю — что тебѣ сказать объ его хоромахъ?
Нѣтъ ничего цѣлаго, притомъ столько кривизны, поворотовъ,
переулковъ, пристроекъ, надстроекъ, входовъ, проходовъ,
узкихъ, сумрачныхъ и вовсе мрачныхъ, что толку не доберешься.
Въ преддверіи, родъ кануры, и на площадкѣ передъ нимъ толпилась
тьма любопытныхъ; ихъ наружность, ужимки, платья, все это похоже
на входъ въ маскарадъ. Взошли въ приемную; она должна
быть очень хороша для персидскихъ глазъ: велика, полъ устланъ
дорогими, узорчатыми коврами, и потолокъ и весь залъ росписанъ
многими японскими узорами: съ-лѣва ставни занимаютъ всю продолговатую
стѣну: въ нихъ цвѣтная слюда перемѣшена съ рѣзьбою и
съ наклейными коймами — это окна. Прямо противъ входа каминъ;
въ правой, тоже длинной, стѣнѣ выемка въ полукружіе, въ которомъ
выпуклый потолокъ представляетъ хаосъ изъ зеркальныхъ
кусковъ, и тамъ каминъ. На всѣхъ стѣнахъ, въ два ряда, одинъ
надъ другимъ, картины, — похожденія Ростома, персидскаго великана
сумраковъ, котораго Малькольмъ вклеилъ въ свою исторію. Я имѣлъ
время на все это уставить мой лорнетъ, потому-что нашего сардаря
еще не было. Ханъ, сынъ его, въ красной шубѣ, подогнувшимися
49
колѣнами, сидѣлъ на отцовскомъ особенномъ коврѣ возлѣ камина,
что противъ входа. Онъ дѣлалъ намъ обыкновенные вопросы о здоровьи
высокихъ особъ. Потомъ всѣ въ поясъ поклонились входящему
сардарю. Тьма народу высыпала за нимъ. Онъ, взявши за руку
Мазаровича, сказалъ ему, что познакомился съ нами, его мирзами,
потомъ съ тремя дѣтками усѣлся въ уголъ на своемъ мѣстѣ. Сынъ
его сталъ у притолки съ прочими приближенными чиновниками,
братъ сардаря сидѣлъ по другую сторону камина, мы къ окну на
приготовленныхъ для насъ стульяхъ, все прочее благоговѣло, стоя
въ глубокомъ молчаніи. Онъ сдѣлалъ тѣ же вопросы, что сынъ его;
подали кальянъ, чай съ кардамономъ. На головахъ несли огромные
серебряные подносы съ конфектами; нѣсколько подносовъ со множествомъ
сластей поставили передъ нами. Сардарю прислуживали
на колѣнахъ. Конфекты совсѣмъ для меня новаго рода, однако превкусныя;
я около нихъ постарался. Между тѣмъ разговоръ происходилъ
о походѣ Алексия Петровича въ Чечню и въ Дагестанъ, о
путешествіяхъ нашего Государя по Европѣ для утвержденія повсемѣстнаго
мира. Не помню, право, при какомъ случаѣ онъ Вѣну перепуталъ
съ Венеціею...
[Недописано и далѣе оставлено три съ половиною бѣлыхъ страницы].
——————
Нахичевань 9-го Февраля [1819].
Третьяго дня, 7-го, мы отправились изъ Эривани, сегодня прибыли
сюда; всего 133 1/2 версты. Не усталость меня губитъ, свирѣпость
зимы нестерпимая; никто здѣсь не запомнитъ такой стужи,
всѣ южныя растенія померзли. Притомъ, какъ мнѣ надоѣли всѣ и
все! Правъ Шаховской, — скука водитъ моимъ перомъ; не мудрено,
что я тебѣ сообщу ее-же. Нѣть! нынѣшній день не опасайся ничего;
ложусь спать съ однимъ воспоминаніемъ о тебѣ!
——————
10 — 13 Февраля. [1819].
Сейчасъ думалъ, что бы со мной было, если-бы я бесѣдой съ
тобою не сокращалъ мучительныхъ часовъ въ темныхъ, закоптѣлыхъ
ночлегахъ! Твоя пріязнь и въ отдаленіи для меня благодѣяніе. Часто
всматриваюсь, вслушиваюсь въ то, что самъ для себя не сталъ-бы
50
замѣчать, но мысль, что наброшу это на бумагу, которая у тебя
будетъ въ рукахъ, дѣлаетъ меня внимательнымъ и все въ глазахъ
моихъ украшаетъ надежда, что Богъ-дастъ свидимся, прочтемъ это
вмѣстѣ, много добавлю словесно и тогда сколько удовольствія! Право,
мы счастливо созданы.
Какъ я тебѣ сказалъ, мы выѣхали изъ Эривани 7-го. Обстоятельно
не могу изобразить его. Мы тамъ всего пробыли три дня съ
половиной и то задержали нѣкоторыя дѣла съ сардаремъ. Думали
также переждать холодъ, но напрасно: онъ не переставалъ свирѣпствовать.
Я даже не отважился съѣздить въ древний Эчмядцинскій
монастырь, въ 18-ти верстахъ отъ Эривани въ сторону, и вообще
кромѣ какъ для церемоніальнаго посѣщенія сатрапу, не отходилъ отъ
мангала, и отъ камина, который, по недостатку дровъ, довольно
скудно отапливался. Сколько я могъ видѣть, при въѣздѣ и выѣздѣ,
городъ пространенъ, а некрасивъ, и длинные заборы и развалины,
слѣды послѣдней осады русскими, даютъ ему видъ печальнаго запустѣнія.
Объ обычаяхъ здѣшнихъ и нравахъ мнѣ еще труднѣе сказать
мое мнѣніе отъ недостатка времени и случая къ наблюденіямъ.
Если по одному позволено судить о многихъ, вотъ что я видѣлъ
въ домѣ богатаго и знатнаго эриванца. Фараши его въ 18 градусовъ
по Реомюру, съ раскрытой шеей, безъ зипуновъ, не согрѣваются
даже достаточною пищею, но господинъ иногда ущедряетъ:
раздѣляетъ имъ подачки со своего стола изъ собственныхъ рукъ, по
кусочку пирожнаго, наиболѣе приближеннымъ. Это домашнія дѣла;
въ дѣлахъ государственныхъ здѣсь, кажется, не любятъ сокровенности
кабинетовъ: они производятся въ присутствіи многочисленныхъ
слушателей. Я, въ простоте моего сердца, сперва подумалъ, что,
стало быть, рѣдко во зло употребляется обширная власть, которой
облечены здѣшніе высшіе чиновники, но въ томъ, въ чемъ нашъ
поверенный въ дѣлахъ объяснялся съ сардаремъ, наприм.: о переманкѣ
и поселеніи у себя нашихъ бродящихъ татаръ, о притѣсненіи
нашихъ купцовъ, высокостепенный былъ кругомъ неправъ, притомъ
изложилъ, составленную имъ самимъ, такую теорію налоговъ, которая,
не думаю, чтобы самая сносная для шахскихъ подданныхъ, ввѣренныхъ
его управленію. И все это говорилось при многолюдномъ
сборищѣ, чье разстроенное достояніе ясно доказываетъ, что польза
сардаря не есть польза общая. — Рабы, мой любезный! И по дѣломъ
51
имъ! Смѣютъ-ли они осуждать верховнаго ихъ обладателя?
Кто ихъ боится? У нихъ и историки панегиристы. И эта лѣстница
слѣпаго рабства и слѣпой власти здѣсь безпрерывно восходитъ до
бега, хана, беглеръ-бега и каймакама и такимъ образомъ выше и
выше. Недавно одного областнаго начальника, не взирая на его
30-ти-лѣтнюю службу, сѣдую голову и алкоранъ въ рукахъ, били
по пятамъ, разумѣется, безъ суда. Въ Европѣ, даже и въ тѣхъ народахъ,
которые еще не добыли себѣ конституціи, общее мнѣніе по
крайней мѣрѣ требуетъ суда виноватому, который всегда наряжаютъ.
Криво-ли, прямо-ли судятъ, иногда не какъ хотятъ, а какъ велятъ, —
подсудимый хоть имѣетъ право предлагать свое оправданіе. Всего
нѣсколько сутокъ, какъ я переступилъ границу, и еще не въ настоящей
Персіи, а имѣлъ случай видѣть уже не одинъ самовольный
поступокъ. Ты это въ свое время узнаешь. Въ заключеніе скажу
тебѣ объ эриванскихъ жителяхъ, что они лѣтомъ можеть-быть очень
пріятные люди, а зимой вымораживаютъ своихъ гостей; это никуда
не годится; я продрогъ у сардаря и окостенѣлъ у Мегмедъ-бега.
День нашего отъѣзда изъ Эривани былъ пасмурный и ненастный.
Щедро осыпанный снѣгомъ, я укутался буркою, обвертѣлъ себѣ
лице башлыкомъ, пустилъ коня на-удачу и не принималъ участія ни
въ чемъ, что вокругъ меня происходило. Потеря не большая; сторона
благословенная лѣтомъ, въ разсказахъ и въ описаніяхъ, въ это
время и въ эту погоду ничего не представляетъ изящнаго. Араратъ,
по здѣшней дорогѣ, пять дней сряду въ виду у путешественниковъ,
но теперь скрылся отъ насъ за снѣгомъ, за облаками. Подумай немножко,
будь мною на минуту: каково странствовать молча, не
смѣть раскрыться, выглянуть на минуту, чтобы, хуже скуки, не подвергнуться
простудѣ. И между ногъ безпрестанное движеніе животнаго,
которое не даетъ ни о чемъ постоянно задуматься! Часто
мы скользимъ по оледенѣлымъ протокамъ; иные живѣе прочихъ; не
замерзшіе проѣзжали въ бродъ. Ихъ множество орошаютъ здѣшнія
поля; вода нарочно проведена изъ горныхъ источниковъ и весною,
усыряя пшеничныя борозды, долго на нихъ держится посредствомъ
ископанныхъ для этого грядъ, съ которыхъ мы каждый разъ обрывались
и вязнули въ зыбучихъ глубяхъ.
Нѣтъ! я не путешественникъ! Судьба, нужда, необходимость можетъ
меня со временемъ преобразить въ исправники, въ таможенные
52
смотрители; она рукою желѣзною закинула меня сюда и гонитъ
далѣе, но, по доброй волѣ, изъ одного любопытства, никогда-бы я
не разстался съ домашними пенатами, чтобы блуждать въ варварской
землѣ въ самое злое время года. Съ такимъ ропотомъ я добрался
до Девалу, большого татарскаго селенія, въ 8 1/4 агача отъ Эривани,
бросился къ комельку, не раздѣвался, не пилъ, не ѣлъ и
спалъ какъ убитый.
На другой день, для перемѣны, опять въ полѣ снѣгъ, опять
тошное странствіе! Къ счастію, отъѣхавъ съ полъ-агача, поровнялись
съ персидскимъ бариномъ, ханомъ какимъ-то, который на
поклонъ отправлялся къ шахъ-зидѣ! За нимъ фараши, — одинъ везъ
кальянъ, у другаго къ сѣдлу прикрѣплена жаровня со всегда готовыми
углями для господской курьбы, у третьяго огромная киса
съ табакомь для той-же потребности. Если-бы вмѣсто этой пустой
роскоши, собрать всѣхъ кальянщиковъ, подкальянщиковъ и самихъ
страстныхъ курителей кальяна и заставить ихъ расчистить, утоптать,
умять снѣгъ на дорогѣ, чтобъ какъ-нибудь можно было ѣхать въ
повозкахъ, не гораздо-ли бы лучше! Новый нашъ спутникъ въ восхищеніи,
что нашелъ случай познакомиться съ россійскимъ повѣреннымъ
въ дѣлахъ, началъ отпускать ужасную нелѣпицу! Что за гиперболы!
Вь Европѣ, которую моралисты вѣчно упрекаютъ порчею
нравовъ, никто не льститъ такъ безстыдно! Слова: душа, сердце,
чувства повторялись чаще, нежели въ покойныхъ розовыхъ книжечкахъ
"Для милыхъ"! Любовь, будто-бы отъ одного слова, отъ одного
взора новаго почтеннаго знакомца заронила искру въ сердце
его (персидскаго хана) и раздула неутушимый пожаръ, и проч. Во
всякое другое время я-бы заткнулъ уши, но теперь этотъ восточный
каталаксусъ пришелся очень кстати: едва замѣтно было, какъ мы
сделали 6 агачей до ночлега. Мнѣ пришло въ голову, — что кабы
воскресить древнихъ Спартанцевъ и послать къ нимъ одного нынѣшняго
персіянина велерѣчиваго, — какъ-бы они ему внимали, какъ-бы
приняли, какъ-бы проводили?..
[Пробѣлъ].
——————
Ты мнѣ пѣняешь, за чѣмъ я не увѣдомляю тебя о прострѣленной
моей рукѣ. Стоитъ ли того, другъ мой! Еще-бы мнѣ удалось
раздробить ему плечо, въ которое метилъ! А то я-же заплатилъ
53
за свое дурачество. Судьба... Въ тотъ самый день, въ который...
Ну, да Богъ съ нимъ! Пусть стрѣляетъ въ другихъ, моя прошла
очередь.
Иные славятъ Александра,
Иныхъ прельщаетъ Геркулесъ,
И храбрость Конона, Лизандра,
Еще другихъ Мильтіадесъ. —
Есть мужества примѣръ,
Рау, рау, рау, рау,
Рау, рау, рау, рау,
Британскій гренадеръ.
Князю напоминай обо мнѣ почаще. Это одно изъ самыхъ пріятныхъ
для меня созданій. Не могу довольно нарадоваться, что онъ
въ числѣ тѣхъ, которые меня любятъ и къ кому я самъ душевно
привязанъ. Его статура, чтенье, сочиненія, горячность въ спорахъ о
стопахъ и рифмахъ, кротость съ Катериною Ивановной, — не повѣришь,
какъ память объ этомъ обо всемъ иногда развеселяетъ меня
въ одиночествѣ, въ которомъ теперь нахожусь. Досадно, что на
этотъ разъ некогда къ нему писать. Матушкѣ сказать два слова я еще
не принимался, а Осипъ Мазаровичь торопитъ; это братъ нашего
повѣреннаго, отправляется въ Россію. Товарищъ Амбургеръ тоже не
выдержалъ, поѣхалъ къ водамъ, а можетъ-быть не воротится. Что-жъ
ты скажешь, мое золото, коли я вытерплю здѣсь два года?
А начальная причина все-таки ты. Вѣчно попрекаешь меня малодушіемъ.
Не попрекнешь-же впередъ, право нѣть: музамъ я уже
не лѣнивый служитель. Пишу, мой другъ, пишу, пишу. Жаль только,
что некому прочесть. Прощай, не разстался бы съ тобой! Обнимаю
тебя крѣпко-на-крѣпко. Однако, какъ мнѣ горько бываетъ!..
——————
[Таврисъ 1819].
Таврисъ съ его базаромъ и каравансараями. Встрѣча, почести.
Фетъхалиханъ боится каймакама. Обѣдъ у Англичанъ, визитъ каймакаму.
Сиръ Робертъ Портеръ. Пріѣздъ шахъ-зиды, церемоніальное
посѣщеніе, Англичане, мое мнѣніе на счетъ ихъ и нашихъ сношеній
съ Персіей. Бани и климатъ въ сравнении съ тифлисскими.
Мерзлые плоды. Пляска и музыка.
54
21-го [февраля?] выѣздъ изъ Тавриса. Лошади шахъ-зиды славныя;
день кроткій, безсолнечный; съ обѣихъ сторонъ пригорки,
слои бѣлые, глинистые, изъ которой дома строятся. Возлѣ самаго
Тавриса красные, пшеничные загоны, борозды подъ малымъ снѣгомъ
похожи на овощные огороды. Мѣсто довольно гористое, 2 1/2 станціи.
Раскинутые сады, тополи, славныя квартиры въ деревняхъ, лучше
чѣмъ въ прежнихъ.
Второй день. Путь внизу, возлѣ горъ; справа долина, за которой
другая цѣпь горъ. Возлѣ каравансарая много отдыхающихъ
путешественниковъ, верблюдовъ и ословъ; и мы отдыхаемъ. Скидаю
маску, новый свѣтъ для меня просіялъ. Изъ каравансарая поднимаемся
въ гору по глубокому и рыхлому снѣгу, и такъ до самыхъ
Уджанъ. Въ виду лѣтній замокъ. Послѣ обѣда отправляемся;
тьма лисицъ на дорогѣ, пьютъ, играютъ по снѣгу и, при нашемъ
приближеніи, убѣгаютъ въ горы. Югъ, 20 вѣтровъ, красныя облака
и между ними синева; черныя тучи сзади; между этимъ всѣмъ
звѣзды, какъ палительныя свѣчи.
Третій переходъ трудный, крутизны и страхъ — снѣжно. Съѣздъ
на катерахъ. Долго ѣду, спускаюсь въ селеніе, гдѣ ночлегъ. Вьюки
падаютъ, чуть не убиваютъ людей каждый разъ, когда объѣзжаютъ
ихъ верховые стороной, гдѣ снѣгъ глубокій.
Четвертый переходъ пріятный, однако много подъемовъ. Рѣка
Міана. Часто переѣзжаемъ въ бродъ около красныхъ утесовъ, которые
похожи на обыкновенныя зданія. Пріѣздъ въ Міану. Опасное
насекомое, ковры.
Пятый. Туманы. Вступаемъ въ ущелья самыя узкія, пещеры,
туманъ. Мостъ на Кизиль-агачѣ; оттуда-же по горамъ, на каждомъ
шагу падаютъ лошади; тьма селеній, но все не тѣ, гдѣ ночевать.
Блужданье по полямъ, гдѣ нѣтъ дороги и снѣгъ преглубокій. Такъ
застигаетъ ночь. Пріѣздъ въ замокъ.
Шестой. Трудный путь по зимней дорогѣ; гдѣ проталины, тамъ
скользко и камни. Устаю. Солнышко садится чрезвычайно живописно
и золотитъ верхи горъ, которые, какъ волны, зыблются отъ перемѣнчиваго
отлива. Местечко, славный замокъ. Ханъ. Много
деревень.
Седьмой. Безснѣжный путь. Славный изъ-дали Занганъ красиво
представляется. Встрѣча. Передъ Занганомъ въ деревнѣ — встрѣча.
55
Множество народу. Сходимъ возлѣ огромнаго дома. Описаніе его.
Славные плоды. Явленіе весны. Музыка вечеромъ.
Восьмой день тамъ-же. Накануне батоги и 5 тумановъ за лошадь.
Девятый. Горы простираются справа и слѣва. Между ними
долина необозримая. Вотъ, до-которыхъ-поръ доходило посольство.
На курганѣ, окруженномъ деревьями, бесѣдка пріемная, другая
тоже, башня четвероугольная, какъ въ Занганѣ гаремъ, треугольникъ
для евнуховъ, бесѣдка для бани. Ямы на полѣ, замокъ, далѣе
руины Султанеи. Тьма верблюдовъ, ширванскіе купцы. Мечеть вся
внутри изложена двойными изразцами. Исторія Кодабенде. Лѣпныя
слова какъ кружево. 37 шаговъ въ діаметрѣ, 43 шага до 3-го этажа,
отъ 2-го до 5-го 22; потомъ 60 шаговъ безъ ступеней, сходъ на
платформу, гдѣ куполъ, 8 минаретовъ, въ одномъ 40 шаговъ. Видъ
оттудова.
Десятый день холодный и дождливый. Цѣлый день въ маскѣ и
въ тюрьмѣ. Заѣзжаемъ въ деревню, гдѣ хозяинъ желаетъ прихода
русскихъ. Вечеромъ прояснилось. Дождь смылъ вездѣ снѣгъ, даже
на горахъ. Скачемъ до Абгара. Сады въ Абгарѣ, мечети; выѣзжаемъ
изъ воротъ, славная дорога, скачемъ другъ-передъ-другомъ
и доскакиваемъ до ночлега. Уже горы чрезвычайно разширились.
На другой день въ 3 1/2 часа поспѣваемъ въ Казбинъ.
Казбинъ, древняя метрополія поэтовъ и ученыхъ. Фисташковыя
деревья. Хозяинъ жалуется богу на Каджаровъ. Остатки древняго
великолѣпия — мечети, мейданы и проч. Передъ Казбиномъ много
деревень въ сторонѣ, принадлежатъ сардарю Эриванскому; имъ же
выстроены училища въ Казбинѣ.
Изъ Казбина ѣемъ къ юго-востоку; широкая равнина продолжается.
Ночлегъ. На другой день большой переходъ; я отстаю.
Утро славное; мальчикъ съ осломъ плачетъ, что онъ впередъ нейдетъ.
Встрѣча съ ханомъ, религіозное прѣніе. Издали увеселительный
замокъ шаховъ въ мѣстечкѣ, стоитъ на терассахъ; большой дворъ,
вправо жилья, конюшни, влѣво два царскія жилья и башня. Съ
другой стороны замокъ Алія и горы. И теперь хороши, а лѣтомъ
еще лучше должно быть.
Переходъ похожъ на прогулку; много народу встрѣчается на
дорогѣ. Мы то въѣзжаемъ на пригорки у склона горы, то опускаемся,
56
но вскорѣ горы насъ сами оставляютъ и уклоняются schreck
überrüks въ-лѣво; открываются Негиристанскія горы. Подъѣзжаемъ
къ руинамъ, на-право Раги Мидійскія, мечеть и тамъ возвышается
Тагирань. Нашъ домъ.
——————
Тагирань.
Негиристанскія горы влѣво. Девамендъ за облаками, впереди
равнина, справа развалины Раговъ Мидійскихъ и мечеть. Стѣны съ
башнями, вороты выложены изразцами, неуклюжія улицы (грязныя
и узкія) — это Тагирань.
Визитъ седеразаму, бодрый старичекъ. Наканунѣ бейрама, по
знаку астронома, пушечный выстрѣлъ, подарки, форма приниманія.
Въ наврузъ мы, какъ революціонные офицеры, передъ нами
церемонимейстеръ, проѣзжаемъ нѣсколько улицъ, въѣзжаемъ черезъ
крытыя ворота; на обширной площади много народу; чисто, родъ
бульвара. Слѣва башни разноцвѣтныя и стѣны; впереди мечеть,
справа новая мечеть, первый позлащенный куполъ. Поворачиваемъ
влѣво, черезъ вороты въ крытую улицу; еще площадь, усѣяна
народомъ, разные костюмы, пѣсни, бимбаши, огромныя пушки на
помостахъ, фальконеты; доѣзжаемъ до внутренняго двора, гдѣ настоящій
праздникъ. Ждемъ въ комнатѣ возлѣ тронной. Потомъ и
Англичане. Передъ окошками множество чиновниковъ въ богатыхъ
шалевыхъ платьяхъ, суетятся въ промежуточныхъ аллеяхъ; передъ
трономъ бассейнъ съ водометами, въ ширину трона; уставленъ
искуственными цвѣтами, какъ у насъ вербы; сорбеты подносятся;
далѣе, въ продолговатости, другой такой-же бассейнъ.
Взводятъ на наши мѣста. Три залпа фальконетовъ. Журавль.
Шахъ-зиды, большіе и малые. Царь въ богатомъ убранствѣ и съ
лорнетомъ. Амлихово замѣчаніе. Муллы, стихи, God save the king,
трубы, стихи, слонъ, деньги, представленія, тѣлодвиженія короля.
Какъ длинна борода царя. Онъ также въ гаремѣ празднуетъ бейрамъ.
Наканунѣ, ночью и во весь день все варварская музыка.
Нашъ дипломатическій монастырь.
|
